Кома

(В этом рассказе мысли посторонних лиц выделены наклонным шрифтом.)

Радости бег,
Бензин и музыка.
Небо навстречу,
У скорости памяти нет.

Прямо к себе,
Разбиты узы как..

      Она летела по шоссе. Молодая зелень проносилась мимо, тревожа свежестью и надеждами. Эта кисея так влекла, так манила! Но она знала её обманчивость, слишком близко к Северу. Стоит остановиться, и ты ступишь на пышно-жухлые травы, полёгшие осенью. Холодный ветерок остудит жажду идти дальше – ветви голые, зелёные почки ещё не напитались солнцем, только водой: талой, мутной, ледяной. Изредка, среди сухого и мёртвого, встретятся оптимисты - листики крапивы, полевого щавеля, и ещё одной травки, которой она не знала названия. Как она их любила, и как ненавидела! Первые ярко-нежно зелёные, они были радостью, но всегда они! Только они, выскочки. Она часто собирала их во время первых весенних вылазок, с мыслью сделать витаминный суп. Но, вернувшись домой, с горящими от холода щеками и немного больной головой от непривычно-чистого, пьянящего воздуха, всегда забывала их в какой-то сумке, где они бесцельно вяли и сохли. Сейчас она проносилась мимо. Проехала поворот к зданию, в котором её ждало множество обязательств мелких и покрупнее. В последнее время они стали казаться ей совершенно бессмысленными. Небо над шоссе было белым с надеждой на солнечные просветы в голубых прорехах. Город кончился. Что-то неодолимое влекло её стоять на светофорах, выждать пробку при выезде и упрямо нестись вперёд. Лучшее, что она могла сделать – выпить кофе в придорожном ресторанчике, развернуться, и, немного расслабленной и успокоенной снова сесть за компьютер и продолжать слать электронные письма, ждать ответов, править тексты и получать фотографии.
      Утром по дороге к стоянке, она выносила мусор, и её опять охватило чувство растерянности, всегда настигающее её рядом с контейнерами. Чувство ребёнка, которому задали вопрос не по возрасту. Страх непонимания она прятала в себе, забивая его бытовыми заботами. Она чувствовала, почему так часто люди превращаются в скучных, утомлённых и утомительных существ, лишённых огня жизни и ума. Это медленно-постигаемое фиаско было ей знакомо. Когда душа прячется за кучей мелочей и непроходимых дел. Мусор её пугал. Эти бесчисленные тонны человеческого труда, превращённого в грязь. Она участвует в этом потоке, и никуда от него не деться. Ей представлялась картина: небольшая Земля, как на детских рисунках или рекламных плакатах, и человек, или она сама, стоит на горах мусора, обманутая, брошенная без судьбы. Ужас заключался именно в отсутствии судьбы, потому что вокруг никого не было.
      За рулём она не думала об этом, но осадок остался, и она жала газ, стараясь слушать только гул мотора. У дороги голосовали молодые ребята, девушки, на остановках пригородных автобусов ждали старушки с тюками, а она неслась мимо, чтобы опередить собственные мысли о том, как кровь земли уходит в дым из её бензинового бачка. Она не отвечала за этот мир, или лучше сказать мирок, которого она даже не знала толком. Но кто-то неустанно задавал ей вопросы, на которые у неё не было ответа.
Цветы ещё не появились, может подснежники, но их редко встретишь. Она и машину завела со страстной мыслью, увидеть первые цветы. Несколько лет назад, в хмурое утро ноября, у неё появилась навязчивая идея. Она думала о том, что наступит весна, а она её не увидит, даже не заметит за стёклами офиса. И она постаралась, чтобы прогноз не сбылся. Каждый день в марте, выходя из дома, она гадала, как там за городом, можно ехать, или ещё рано?
      Но это было несколько лет назад. Сегодня она не ждала цветов, и подснежники были ей безразличны. Тяжесть в солнечном сплетении заливало радостью скорости, и она готова была нестись до бесконечности. «Бензин и музыка ...» - пел незатейливый голос из радио. Эту радиостанцию она никогда не слушала. Волна никак не отстраивалась, периодические помехи мешали расслышать и без того неразборчивые слова:
Прямо к себе,
Разбиты узы как..
Тррр-ые бр-р-р-ни
Кщ-щ-х-х бр-р-ет.
      Как? Она стала гадать: может, как «старые бредни бульварных газет», или «яркие вспышки горящих комет». Надо бы: «прямо к тебе», тогда бы получилось, что кто-то с кем-то порвал и стремится, спешит к настоящей любви. Но ей ни к кому стремиться не хотелось, и слышалось «к себе». Дальше возникал припев на простой мотивчик:
Этот день
Я не забуду,
Этот час -
Слаще любви.
Ты со мной,
Небо повсюду.
Трррр..................
...........................
      Она поняла это как «Ты со мной, небо, повсюду», обращение к небу. Опять помеха и она сама закончила: «Только в высь меня не бери!», может лучше не «меня», а «пока»? В «высь» рано или поздно придётся, поэтому лучше не так категорично, и «не зови», поставить вместо «не бери». В этом смысле она была суеверной. Мысли, и как их отголоски - слова, имели прямое действие на её жизнь. Возможно, когда человек вырастает, он больше об этом задумывается и начинает замечать. Чётче чувствуется, что желания сбываются, но самым неожиданным образом.
    - И-ди-от.
      Она произнесла это медленно, без возгласа, почти без удивления. Навстречу, вихляясь из стороны в сторону, словно в каком-то чумовом ралли, приближался автомобиль. Она взяла правее, сбавила скорость и прижалась к обочине, насколько это было возможно на скорости. На несколько секунд время остановилось. Она почувствовала, что всё теперь измениться. Она увидела автомобили сверху и себя с разбитой головой, откинутой на спинку сиденья. Услышала бормотание и невнятную, угасающую ругань встречного водителя. Но зрения у неё не было, и слуха как бы тоже, хотя видение было чётким, но словно во сне, где воспринимаются только образы, слабо поддающиеся описанию в состоянии бодрствования. Потом на неё нахлынуло безразличие.
    
Круг первый

***
Где я?
Кто-то рядом. Не всё время, но появляется. Непонятно кто и где? Я не знаю - что я, но могу вызывать картины. Я могу запутывать их и всё исчезает. Потом само что-то появляется. Мне скучно. Скучно. Скучно. Кто-то рядом. Что-то мучает. Скучно. Скучно. Скучно.

***
Дверь, коридор, что это? Это Я там. Нет, не я, кто-то. Коридор – это хорошо! Хорошо, хорошо, хоть что-то! Там светлее. Ты кто?
Тишина, но можно себе представить, что слышишь мысль. Ощущение мысли. Она здесь. Ничего не понять. Скучно, скучно, скучно.

***
Скучно! Невыносимо.

***
Я начинаю быть. Вот сейчас я понимаю, что другому тоже скучно. Кто-то рядом. Жду, трудно, но жду.

***
Мои картины стали появляться снова. Другой думает, что мы подружимся. Другому тоже скучно, но не так как мне. А мне уже не скучно. У меня картины. Вот я сейчас их ему покажу:
Архитектура.
- ?
Архитектура у тебя есть?
- Не знаю.
А я - архитектура. Улица с домами, которые строили с пониманием.
- ?
Не понимаешь?
Архитектура – это такая моя форма, хотя я – океан тоски. Я всё знаю, всё вижу! Я вижу заброшенные остатки прошлого времени. Есть простые и есть замысловатые, с  вензелями. Когда-то это было нужно. В этих развалинах - я.
- Что с тобой? – кто-то ко мне обращается.
Ничего, совсем ничего – думаю.
- Я спрашиваю, что привело тебя сюда?
Я не понимаю о чём ты? Здесь ничего нет кроме меня, ну и твоих мыслей.
- Это тебе пока так кажется. На самом деле нас много и ты попала сюда по какой-то причине.
Попала? – вспоминаю, что значит это окончание. Хохочу мысленно, я забыл всё что связано с этим маленьким «а», а теперь вспомнила.
Из-за мусора.
- А ты его выбрось.
Не могу, сам знаешь.
- Я не ты, поэтому не знаю, почему нельзя?
Это не диалог, это дианус. А ты не во мне?
- Нет.
Я не могу выбросить мусор, потому что, когда его слишком много, он перестаёт быть мусором и становится средой обитания.
- Тут у тебя нет среды.
Я это заметил.
- Не заметил, а заметила, ты - женщина.
Да? Точно. Не могу привыкнуть, я и не думал, что я – мужчина. Теперь помню.
- Я тоже женщина.
И что это значит в нашей ситуации?
- То, что мы можем вспомнить себя и вернуться. Я верю в то, что они меня вернут.
Кто именно?
- Врачи.
А ты здесь, чтобы меня учить?
- Нет, я просто дольше.
Дольше чем я? Но где мы?
- В коме.
Что? Ты шутишь! Я думала я сплю!
- Нет, ты не спишь. Что, не видишь: вон доктора меняют на тебе трубки?
Я ничего не вижу, но передо-мной нет темноты. Я начинаю вспоминать всё больше. Голос, вернее мысль о голосе, или мысленные слова другого ко мне проходят.
- Я здесь давно. Я сначала тоже ничего не видела, а теперь знаю всех санитарок, и доктора и заведующую.
Я молчу, во мне происходит нечто. Я подозреваю, что не всё так просто.
- Зря подозреваешь!
Я же не к тебе обращаюсь!
- А я всё равно слышу.
Всегда?
- Нет, только когда думаю о тебе.
Тогда постарайся не думать обо мне некоторое время.
- Ты ошибаешься, здесь нет времени. Мы все думаем одновременно и всё слышим.
Ну, это мука какая-то! И что, ни минуты одиночества? Все мои мысли может знать любой?
      Молчит. Отключилась. Меня охватывает ужас. Я начинаю слышать ещё кого-то, многих. Я не хочу о них думать, они меня сбивают! Скучно – это хорошо, а вот скученно - плохо.
- Это, чистилище, уважаемая! – смех.
Я уже настолько освоилась, что слышу этот несуществующий смех. Может и у меня смеяться получится.
Во мне тоже возникла эта мысль – отвечаю.
- Не в тебе. В нём. – третий присоединяется.
- И я так чувствую – встревает четвёртый, или четвёртая.
Невыносимый флуд без границ, я слышу всех одновременно. Чем больше вслушиваешься, тем больше голосов слышно:
- Здесь многие уходят наверх, и только некоторые вниз.
- Доктор сказал, что у меня большой прогресс, энцефалограмма показывает...
- Я должен был лететь на Мальйорку, я ей обещал.
- Надо отнести показания счётчика, иначе они мне насчитают, до двадцать первого!
- Энцефалограмма – говно, ничего она им не покажет.
- Меня могут изнасиловать.
- А тебе-то, какая разница?
- А я и не знаю, какое сегодня? Двадцать первого надо было отнести бумажку в домоуправление!
- Я хочу в небеса. Это точно здесь, отсюда есть вход.
- Неправда, тот (все поняли кто) уже ушел, у него такая же была как у меня, я могу вернуться.
Вы всегда думаете вместе? – мыслю очень громко и агрессивно.
- Никто не вместе, нам некуда деваться.
      Я пытаюсь подумать, понять, сколько их? Слышат ли они меня, и на мои ли вопросы отвечают? Кто к кому обращается, кто кому отвечает, и как они могут сконцентрироваться на друг друге?
- Я обожал Ушастика, это - плод бескорыстного труда, я всегда плачу, когда вижу его!
- Ты где лежишь?
- Двадцать первого, я точно помню, сначала было двадцать восьмого, а теперь двадцать первого, точно.
- В госпитале Сан-Франциско. А ты?
- У него экзамен послезавтра, готовится, а твоя?
- Да я как всегда, Берлин, Берлин.
- Твой сегодня не придёт?
- О женщинах думать не надо слишком много. Я в своё время думал, а теперь только изредка.
- Ой, бля, они опять всё запорют, бля!
- Квартплата двадцать первого, а они отнести бумажку с показаниями счётчика забудут. Опять два с половиной куба, опять, почему?
- Чистилище, это вам не курорт, мадемуазель.
- Идиот ненормальный, говорят тебе, что ты в больнице!
- А ты где?
- Или двадцать второго, вот память-то!
- Тоже в больнице, идиот!
- Он меня бросит, бросил уже, к другой ушёл.
- А ты в какой больнице?
- Не знаю.
- Мне друзья лекарства из Англии прислали, может выведут.    
 
    ***
Начинаю подозревать, что это и вправду чистилище, а может и хуже. Я заключена в себе, но нет клетки из которой можно было бы желать вырваться, нет стен, поэтому меня слышит любой, и я любого. Даже, как я подозреваю, мы можем слышать мысли из того мира, из существующего. У меня пока это не получалось. В бесконечном гуле мыслей я расплавляюсь, не зная, кто думает мою мысль, я, или кто-то другой. Здесь нет никакого личного пространства, хотя ты совершенно один.

    ***
Я слышу: Доверься мне, и я тебя выведу!
Я думаю: Куда?
Я слышу: Не куда, а откуда - из комы.
Я думаю: Но куда именно?
Я слышу: К существованию.

Погоди, я сама разберусь, кажется, я и так существую. А ты сам тоже в коме?
- Да. Ты, конечно, спросишь, почему я не вышел? Я не могу, я должен помогать другим! Сейчас ты живёшь только в своём мозгу, и, если не придёшь в сознание, то умрёшь совсем. А надо жить, чтобы творить добро и дожидаться Царствия Божьего.
Отвянь, помогай другим, пожалуйста!
- Что я должна сделать, что?
- А мне без разницы, я и раньше не очень-то хотел жить, а теперь всё само-собой разрешилось, пока потреплю, здесь мне лучше чем там было.
Стараюсь думать о том как «там». Не могу понять где? Всё появляется. Картины. Не успеваю их поймать, мешают чужие.

***
- Некоторые думают, что они вовсе не в больнице лежат, а это им только кажется. На самом деле, они давно в аду, или в чистилище. Ты допускаешь такую возможность?
-  Пойми, – слышу смех, тоесть чувствую, что он смеётся. – всё, что мы думаем - нам кажется, мы же просто мысли, отключённые от тела.
Но есть же ложные мысли и есть истинные.
- Пусть для тебя они будут таковыми, я предложил помощь.
Помню об этом. Меня пока интересует очень много вещей, хочется всё понять.
- Зачем?
Хочется, значит хочется.  Думаю, ты не выведешь меня, если утратил способность хотеть.
- Чудесно! Ты можешь вывести из себя, кого угодно!
А это хорошая мысль! Вывести бы эту несносную с квартплатой. Она всех утомляет, у неё есть единомышленники, они все дрожат за свои несуществующие квартиры и какие-то бумаги, до которых им не добраться. Это точно ад, но чем я его заслужила?
- Я тогда пошла в супермаркет, там на всех бирках одна цена, а у кассы мне говорят вдвое больше, я им говорю....
- Да, они совсем осоловели, я брал такое же за пятнадцать, а теперь они за девятнадцать предлагают, с ума посходили.
- А я взяла тогда таблетки, думала помогут, а от них ни в туалет не сходить, ничего!

***
Чувствую себя голой. Тот, который хочет помочь, думает, что это хорошо - к телу надо возвращаться. Настолько голым среди голых быть мучительно. Точно – ад. Так его и рисовали раньше, только здесь нет котлов и чертей, здесь вообще ничего нет, кроме стыда и наглого вторжения во всё и вся. Если я подумаю о теле, я вспомню... О! Господи, Господи, забери меня отсюда, я не могу больше! Картины мои стоят перед другими, это ужасно, я вижу чужие, я не в силах их рассматривать, но мне всё показывают, будто я воспринимаю одновременно миллионы сериалов, не прошедших цензуру. Господи, если ты это видишь - ты живёшь в аду, закрой глаза, не смотри!
- Нет глаз, нечего закрыть, ха, ха, ха! – кто-то отвечает на мою мысль.
- Они достали направление к хорошему врачу, он – светило со стажем, о нём говорят, что он воскресит любого!
- Тебя никто не воскресит, идиотка, кроме тебя самой! – это, кажется, тот сказал, кто меня учит постоянно. Он мне неприятен, и знает это. Он преподносит мне одно, а думает о сопряжении человеческих тел. Он и есть ад, теперь я знаю его насквозь. Он посылает мне классические картины ада, только они не статичны. Он наслаждается моим мученьем и мастерством своих измышлений. Моя жизнь в теле воспроизводится разрозненными кусками, связанными с какими-то мусорными моментами, киноафишами, строками, прочтёнными через плечо в метро, ощущениями сна дежа вю.
- Ты зря меня отторгаешь – думает тот, кто хочет помочь.
Кстати, почему здесь нет имён? Я бы могла его обозначить. Но не могу вспомнить ни одного имени, при мысли об этом теряю смысл самого слова «имя».
- Имён нет, потому что их в природе не существует - ещё кто-то вмешался.
Я понемногу начинаю владеть ситуацией. Я слышу не всех сразу, отделяюсь как-то.
- Мы – бульон небытия, кипящий на постном масле! Ты разве не заметила?
Замолчи-и! Я взрываюсь. Я собираюсь в комок мысли, я – шарик самого крепкого металла, который не плавится в этом адском пламени, если нет такого металла, то должен быть материал который не горит и не мучается так, как я! Сил нет терпеть, я умираю, Господи, помилуй! Это невозможно вынести!
- Обратись ко мне, и я тебе помогу.
Слышу, но не могу подумать ничего в ответ, единственное, что крутится во мне: когда конец, когда, конец, когда, конец!

***
- Я же передал вам, что это преисподняя!
Горю, но не перестаю думать о тишине и голубой воде океана. Картина появляется:
Чёрные шершавые камни - застывшая лава, в ямках поблескивает соль, солнце играет на воде, рассыпается и собирается в калейдоскопе ослеплённых зрачков регулярным узором каких-то непередаваемых фигур. В глубине видны прибрежные лапы скал. Валуны, обросшие зелёными волосами, их макушки высохли, и стали светло-ярко-зелёными, а длинные патлы на затылках колышутся с волнами. Они тёмные, почти чёрные. В изумрудной прозрачности воды яркие рыбы. Словно цветы, на стенах океанского колодца фиолетовые морские ежи.  Крабы греются на камнях, таких же чёрных и блестящих как сами крабы.
Чужие мысли текут параллельно, или, клубясь комом лягух во время брачного сезона, клокочут мутными смыслами. Я привыкаю думать не стесняясь, как бы не замечая их. Я уже ни к кому не обращаюсь и не отвечаю. Если интересно, включаюсь.
- А тебя не смущает, что Гомер был слепцом?
Меня не смущает, мало ли кто каким был.
- Но ведь именно он принёс нам знание о своём мире и всех, кто в нём жил.
Это говорит о том, что для жизни не обязательны глаза, я и так это знаю.
- Нет, это открывает глаза слепым.
- А я думала, хоть это не подорожает, так ведь нет, прихожу, они совсем совесть потеряли, двадцать пять сантимов!
На моём пляже все голые, нагие, препарированные, вывернутые наизнанку. Это уже не пляж, а площадь демонического концлагеря. Каждому отведено ровно столько места, сколько занимают его стопы на булыжнике. И все живут.
- Ты зря их не любишь, они через это спасутся.
Конечно! Они вспомнят, сколько стоит банка шпрот и их мозг заработает в полную силу. Банка шпрот превращается в тайну миров. Её цена есть метафизическая связь с космосом властителей мира. При помощи этой цены, вседержители обращают к себе сердца, и отвращают их.
- Но это же не они так думают, а ты!
Я не хочу о них думать, они вторгаются ко мне со своим мусором.
- Это не их мусор.
- Мне вкололи каперсоли! Я наверно не выживу! Горю!
- Это не лекарство, это - Вишну-джвара.
- Там, за тумбочкой, я специально положила, думаю не догадается, а она забрала, ты только подумай!
- Это твой мусор.

***
Мой мусор, не мой мусор! Я – архитектура.
Те, кого не родила архитектура, не понимают, что это значит.
Архитектуру создали люди, а она создала их.
Потом её убили.
Умерли каменные львы и сфинксы,
умерли девы с длинными косами и цветочными венками,
умерли солнечные лучи в витражах стёкол, играющие на мозаичной плитке,
умерли фонари купольных плафонов, льющие свет на литые решётки перил, умерли.
Когда умирает каменная дева, по её лицу текут слёзы и замерзают, разрушая лицо. На неё льют цемент и законопачивают ей глаза, рот и нос.
Сначала лицо становится плоским, потом глупым, появляются следы вырождения, потом оно превращается в яйцо и дева умирает. Нет ей оправдания в мире скорби. Своей роскошной женственностью она попирает справедливость.
У её ног лежат собольи шубы и перья,
лайковые перчатки, кружева,
скатерти шитые гладью и крестом,
трости, портсигары, вуалетки, веера.
А за её спиной вьются чёрные винтовые лестницы,
крутые, как Голгофа,
дровники, склады, цистерны, плоты и сальные свечи.
Её убили, но не смогли похоронить.
Я – плод её мёртвого чрева. Я люблю её.
Я – зелёный мох на её стопах, чей удел – тишина.
- Некрофилия, надо двигаться в другую сторону.
    Отстань.
- А что делать, ждём! Надежда умирает последней!
- Они купят это лекарство. Только бы выпишисали.
- Сорок два квадратных метра в центре, это вам не шутка.
Концентрируюсь. Продолжаю:
Архитектуру убили Жилплощадь и Санузел.
Эти бесполые существа, мнящие себя ангелами, оскопили нас и сделали равноправными.
После многочисленных войн тайных и явных, женщин осталось больше чем мужчин. Наступил Бабий мир.
Огромная бесполая Баба растеклась и размножилась. Она стала мученицей, потому что ничего другого не знала. Когда-то её отвергла Архитектура, и она затаила на неё злобу.
Тогда Жилплощадь с Санузлом помогли создать Бабе мир.
Природа же боролась за себя, она – сила большая чем все санузлы вместе взятые. И страсть мужского начала, взрывая Бабий мир, неистовствовала в поисках красоты. Она крушила своих создателей - Жилплошадь и Санузел, но Архитектура уже была мертва. И в щели треснувшего мира проник Золотой Перст. Всё, что ему нравится, он превращает в золото, с надеждой, когда-нибудь воссоздаться по образу и подобию Божьему. Он верит, что на воссозданный истукан Господь взглянет, и вдохнёт в него душу. И тогда начнётся Золотой век.
Превращая живое в золото, Перст умерщвляет его, сам того не подозревая.
- Интересно, а откуда взялся перст?
- Это осколок Золотого тельца, ха-ха-ха!
- Неужели телец был с пальцами?
- Это не перст а копыто! Ха-ха-ха!
Возможно. Хотя нет, это именно Перст, потому что он думает, что если он сделается статуей наподобии Давида Микельанджело... О, имя, я вспомнила имя! Микельанджело, Давид! Мой возлюбленный похож на Давида, он – мужчина, как же я его забыла! Он нежный, и у него на плече хорошо!
- Молись и спасёшься! Плачь и кайся!
Вот же надоели. Я думала о Давиде. Он не знает Архитектуры, он девственен и чист, как ангел.
- Таинство Крещения тебе может открыть путь к спасенью!
Таинство? У меня и впрямь было таинство. Картина:
      Зима, на дворе мороз, церковь большая, народу много, а креститься надо с голыми коленками. Ну, отошли мы с подругой в уголок, за колонну под образа, сняли чулки и стоим, мёрзнем, шубы в руках держим, положить некуда. Даём старушке, которая свечами торгует, а она нам говорит: «за Крещение сто рублей, а за шубы не отвечаем». Мы даём ей двести, она не берёт! «А как же быть-то?» - спрашиваем. «Когда священник вас покрестит, к вам подойдёт женщина с корзинкой, и вы ей отдадите деньги». Мы стоим и переживаем, шубы девать некуда, в юбках карманов нет. «Расхотелось мне что-то» - подруга говорит – «Ты иди, а я твою шубу покараулю». Я уже тоже было собралась уходить, но думаю: «Нет! Это лукавый меня искушает! Не раз я слышала, что не даёт он доброму человеку дойти до крещения». Пошла в ряд крестящихся, деньги держу в кулаке. Смотрю, а все стоят одинаково, в одной руке крестик, в другой свеча. Положила деньги в ботинок, стою, как все. Вышел батюшка, стал творить обряд. Крестящихся много, он бежит от одного к другому с тазиком и кадилом так быстро, что до нас долетают только брызги и обрывки его голоса. Надевает кресты, до меня осталось человека два, самый волнительный момент, и тут лукавый мне шепчет: «Угадай, в каком ботинке у тебя деньги, в левом или в правом?». Я начинаю вспоминать, не помню. «Так, в левом или в правом?». Шевелю стопой, понимаю, что не чувствую. Сначала они у щиколотки кололи, а теперь будто ничего там нет! Бабка с корзинкой уже стоит наготове, а ко мне подходит батюшка и имя спрашивает. «Ингрида» - отвечаю. Он задумался на секунду: «ладно, - говорит – будь Ингридой!». И тут же бабка подскакивает, корзину протягивает. «Ну, в каком? Отвечай!». Нагибаюсь, ищу в ботинке деньги и не нахожу! Они куда-то под пятку завалилсь. Батюшка исчез, новообращённые быстро расходятся, а я стою босая и шарю в ботинках. Бабка с корзиной уже смотрит на меня не по-доброму. Вдруг вижу, моя сторублёвочка улетела аж под алтарь, выпала, родимая! Бегу, а сквозняк её ко златым вратам несёт, я за ней, а передо мной вырастает священник и говорит строго: «Нельзя тебе! Туда только мужчинам дозволено!». «Ой, простите, говорю, у меня сто рублей в Златые Врата улетело, а мне их надо отдать вон той бабуле». Покачал он головой, перекрестился и ушёл. Стою сама не своя: «Ну не лукавый же тут у алтаря куролесит!» Слава Богу, подружка помогла, принесла свою сторублёку и в корзину положила. Вот такое таинство со мной произошло.
- Так оно и есть у нехристей!
- А господам из Бруклина я бы посоветовал отключиться!
- Не быть тебе в раю, заблудший!

***
Как они мне надоели, я почти к цели пришла с архитектурой.
Золотой Перст не мог воскресить Архитектуру, поэтому превратил её в золото. Жилплощадь в те поры жила за счёт Санузла, и хитрый Перст решил разделить их, чтобы мир был его. Он превратил Жилплощадь в золото, и отдал Санузлу в полную власть. Санузел стал главным, и творил мир по своему образу. И стало всё на него похожим, только, золотые останки Архитектуры ему мешали. Но он их не трогал, боялся Перста.
- К тебе пришли, у постели сидит.
Я ничего не вижу, не мешайте.
Чтобы Перст его не умертвил, Санузел решил замаскироваться. С этой целью он обратился к Мусору. Мусора понадобилось много, ибо Санузел разросся, и не было ему укрытия. И стали они с Мусором симбионтами.
Я боюсь вернуться, потому что Перст меня может преватить в золото. Чтобы он этого не сделал, я должна производить Мусор.
- У неё мания величия, не вытянут.
- А ты видал, что они ей кололи?
- Тебе жить надоело? Они тебе вкололи, а ты не у выхода.

***
Они знают про какой-то выход. Там меня ждёт Жилплощадь, она теперь золотая, и я должна произвести Мусор.
- У тебя есть выбор.
Если Перст узнает, что я – Архитектура, он убъёт меня.
- Ты можешь стать Мусором.
Я и так – Мусор.
***
О! Горю! Чувствую свет, свет горит.
Голос:
- Ты не прошла испытание, мы тебя оставляем.
Какое счастье, я вас услышала! Вы что-то иное, чем другие.
- Тебе был дан ключ, ты его не взяла.
Я вспомнила своего Давида. Я люблю его. Мы шли за руки и смотрели на птиц. Тогда я почувствовала, как невыносима мука расставанья. Смерть не была мне страшна, но я несла в сердце такую любовь, что готова была хранить её и не умирать никогда.
- А что ты несла про архитектуру?
Архитектура, это – я.
- Непохоже.

Круг второй

***
- Интересно, а если не брать в расчёт эти двадцать процентов и всё же перевести в акции?
- А тебе-то какая разница?
- Ну понимаешь, если бы я сделал это раньше, то у меня не было бы этих новых проблем с налогом. Можно было взять ещё пару направлений.
- Извини, я тогда была в другой шубе. А она ого-го! Не в магазине куплена, сама понимаешь!
- Я о том, что здесь, в коме, какая тебе разница? Ты ничего взять не можешь.
- Я думаю, просто думаю, размышляю. Ведь это неплохая мысль, перевести, а там посмотрим.
Кажется я попала к более престижным коматозникам.
- А я думаю, что с четырьмя приводами, хоть и жрёт как слон, но проблем меньше. Ведь чёрт его знает, когда они купят нормальный комбайн и будут расчищать снег вовремя.
- Да, я тоже, жене купил, думал – не женское это дело, а она как ласточка, летает, гидроусилитель есть, не проблема.

Мне был дан ключ, я его не заметила. То есть это всё-таки не больница, не думаю, что врачи могут вмешиваться в наш мозг так глубоко.
- Они вколют тебе коктейльчик и сразу будешь думать по другому!

Знаю я эту теорию, достали. Я – архитектура, у меня свои теории.
- Эти архитекторы просто снобы. Я двух сменил. Я хочу, знаете, такую арочку между комнат, а он мне говорит, что это несовременно. В современном, мол, искусстве так не делают.
А ведь и правда смешно, искусство, ведь, не может быть современным, оно должно быть вечным.
- Я тоже так думаю! Я и говорю: никакого пенопласта, только кирпич, в десять рядов кладка!

Выйду из комы, а там все вы! Мне и выходить незачем.
- Этот не выйдет точно, у него всё разбито и мозг уже почти не работает, я слышал. То, что он бормочет, просто остаточные конвульсии.
- Это всё творческие люди! Вечно всем недовольны.
- Они снобы.
«Творческие люди», звучит как – «водные рыбы».
- Да, я тоже считаю, что стремление к творчеству – неотъемлемое качество, присущее каждому человеку.
- Я кораблики вырезал, но потом надоело, смотрю, пылятся, никому они не нужны.
- Человек подобен Творцу, именно в творчестве, а не во внешнем облике, как считают некоторые! Каждый из нас способен на это, но не каждый это понимает.

Обращаюсь ко всему бульону: мысли не обязаны быть свежими, но иногда от прописных истин становиться тошно.
- Не от истин, а от тех, кто их говорит. Люди же смысл передают не словами.
- А запахом. Ха-ха-ха!
 
Ад – это, когда тошнит, а сблевануть нельзя. Сейчас мне именно так, поэтому утверждаю, что это не чистилище, и совершенно не важно где мы, если не можем отсюда выйти! Предлагаю думать о чём-то одном вместе, чтобы не мучаться от усталости.
- В аду думают все.
Это я заметила
- Да, ха-ха-ха! Вот в жизни нет! Там включишь телек, возьмёшь пивка и всё!
- А тут сам себе и телек и баба, и тачка и жвачка. Ха-ха-ха!

***
Меня радует, что теперь хоть связно как-то получается, меньше вклиниваются. Кто-нибудь знает, сколько кругов надо пройти в аду?
- По-моему семь. Ха-ха-ха!
- Ничего смешного, девять.
- Помнишь, в школе сначала было семь обязательных классов, это неспроста!
- Мы ведём детей в первый круг, и даём им в руки цветы!
- Это уже слишком! Я не могу с вами думать, за что мне это? Я должна была родить, мне что-то вкололи и я теперь не знаю, как там?
- А ты не чувствуешь, есть в тебе кто-то или нет?
- Мы все друг в друге, тоесть в одном.
- Это второе пришествие! Армагеддон! Мы все умерли, случилась ядерная катастрофа!

А как же животные? Их здесь нет, они умерли без следа что ли? Это несправедливо.
- Не слушайте ненормальных, войны не может быть.
- Ну конечно, животные будут заступниками. Те, кого мы истребляем и сживаем со свету, будут отстаивать нас перед Всевышним, потому что мы их среда обитания.
- Нет, просто Господь не допустит, чтобы они страдали за наши грехи.
- Кругов ровно шестнадцать штук, господа. Девять в аду, потом семь в чистилице, только потом наверх.
- Я застрелюсь. Сколько ж мне ещё читать?
- Это неподтверждённая теория.

      Я думаю о малиновом. Я думаю о малиновом, я думаю о малиновом, я думаю о малиновом, я думаю о малиновоооооом... Что это ещё такое? Я не могу больше думать о малиновом, малиновом.... ооооо!
- Мы тоже не можем думать о...
- Казино, казино!
- Шишки, ёлки зелёные!
- Кто подумает о красках, будет думать обо мне.
- Кажется, мы все вышли из комы.
- Нет, это к нам кто-то пожаловал с м....
- Да вышедший из комы, в кому вернётся!
- Казино, казино.
- Классная песенка.
- Это художник, светило.
- Я принял слишком большую дозу, чёрт! Где я?
- В коме.
- Это как?
- Сам сообразишь, не парься.
Его убил золотой Перст.
- Да забудь ты свой Перст, он перебрал с фетаминами.
Все чувствуют дух заспиртованной акулы. Дух проплывает перед их мысленным взором и исчезает в океанской глубине. Пустота.
    
***
Я уже не шарик, я, содрогаюсь, выгибаюсь, выламываюсь, выворачиваюсь наизнанку, лопаюсь, вытекаю, горю, остываю.
- Ребята, есть идея!
- Ну?
- Мы не попадём в рай.
- Ты смущаешь души! Ты, слепой!
- Не попадём, потому что понятия о нём не имеем.
- А я как-то раз попал к свингерам, о чём тоже понятия не имел. Странновато было.
- В рай попадут только праведники!
- Ну ты загнул!
- Да? Ничего себе!
А кто они, эти праведники?
- Ты что, не знаешь? Те, кто не убивает, не грабит, не прелюбодействует, не ленится, не гневается, уважает родителей, любит детей и тому подобное.
- Это всё уже объяснили учёные. Оказалось, это вовсе не грехи, а наши данные. Без них мы не были бы людьми.
- Я скупаю акции, никого не трогаю, у моей мамы трёхкомнатная квартира, дети в колледже, жена ждёт третьего, я плачу своим менеджерам, будь здоров, по шесть сотен. Кому мой паджеро мешал, не понимаю?

Круг третий

    Пустыня. Скучная, большая. Я вижу её и сверху, и с земли. Навстречу мне, или тому, кто всё это видит, идёт нечто с луком, в очень непрактичной, но впечатляющей одежде. Поравнявшись со мной, проходит мимо, даже не обернувшись. Идёт следующий. Он похож на животное в золотых латах. Останавливается в десяти шагах и начинает в меня стрелять из трубы с украшениями. Я достаю что-то, что есть у меня, и стреляю в него. Кто-то из нас исчезает, идём дальше. Пустыня кончается. Тошнит.
    - И не только тебя, между прочим.
    - Когда певец оказывается брюзгой, всегда тошнит.
    - А тебе не кажется, что надо любить всё, а не только себя-бедного?
    - Сказали, что газ подорожает.
    - И бензин тоже.
Мне больно. Нет тела, а больно, странно. Горю!
Золотой Перст был создан людьми, но стал самостоятельным. Он мечтает об Истукане до неба, чтобы Господь его заметил.
  - Господь его не заметит.
  - Он его разрушит! Сметёт с лица земли!
  - И тигры будут совокупляться с овцами.
  - Да нет, Господь его не заметит, потому что его нет.
  - Кого именно?
  - Ни того, ни другого.
  - Ха-ха!

Меня выворачивает снова. Уже не первый раз. Кто вы? Откуда вы? Почему вы во мне?
    - Ты же - мусор.

***
Если всё это мои мысли, то я хочу помыслить воздух. Хочу картины. Где мой Давид? Я забыла его во флуде.
   - Встань и иди!
Я сильно рискую, мне страшно! Кажется, я нашла ключ, но не понимаю как им пользоваться. Кто-то помыслил о Гомере, о слепоте, и о певце. Предположим, что певец творит мир, в котором мы живём. Чтобы захотеть в него вернуться, надо воспеть этот мир, и он станет таким, как ты его нарисуешь. Во-первых: я не могу его воспеть, потому что было бы нечестно говорить, что всё в нём прекрасно. Этого достаточно мы слышим вокруг, и не помогает. Во-вторых, я не могу его воспеть, потому что, даже при выполнении первого условия, я не умею воспевать. В третьих: даже если бы были выполнены два первых условия, я не могу придумать мир, который бы мне нравился.
    - Ой, что же это такое!
    - Не понимаю!
    - Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
Кто это? Что со мной делают? Я горю, я плавлюсь. Я – река. Лёд становится тонким и хрупким. Стойте, не ходите по мне! В моей глубине страшно, холодно, можно утонуть! Не попадайте ко мне, я не то, что вы ищите! Идут! Сюда идут, а я уже горяча, на мне нет льда, я вскипаю.

***
Я открываю глаза. Надо мной стойка и пакет с тёмно-багровой жидкостью. Мне тепло. По белому потолку бежит маленький паучок.
Я ему улыбаюсь.
Тишина.

P.S.

-    У тебя десятки до стипендии не найдётся?
-    На нулях, сори!
-    Ясно.
-    Печенья хочешь?
-    Спасибо.
-    А ты у девчонок спроси.
-    Да ладно, проехали.
-    А чего тебе так?
-    Да бабуля заколебала, у неё бзик, квартплату надо платить в тот же день, как в квитке написано, только об одном и думает.
-    Ты ж говорил, что она в больнице?
-    Ну да, бедная моя бабуленька.
-    Ну так не парься, после степухи и заплатишь. Ладно, я пошёл.
-    Пока!

«Бедная, милая, бабуленька, задолбала меня! Кровь сдать, что ли?»


26.01.07